ВЫБОР ЛИТЕРАТУРНОГО ЖЮРИ – ШОРТ-ЛИСТ

(из 47 стихотворений лонг-листа, отобранных ридерами)

Выбор Геннадия Калашникова:
1 место – № 004: Сергей Адамский
2 место – № 466: Юрий Касянич
3 место – № 434: Евгений Дьяконов

Выбор Тамары Буковской:
1 место – № 193: Елена Уварова
2 место – № 373: Владимир Мисюк
3 место – № 464: Евгений Орлов

Выбор Бориса Григорина:
1 место – № 004: Сергей Адамский
2 место – № 044: Виктория Соколовская
3 место – № 394: Нина Савушкина

Выбор Севы Емелина:
1 место – № 120: Ксения Булак
2 место – № 446: Анна Подкорытова
3 место – № 373: Владимир Мисюк

Выбор Игоря Касько:
1 место – № 145: Ирина Толстикова
2 место – № 230: Ирина Павлова
3 место – № 464: Евгений Орлов

ВЫБОР Лины Лом:
1 место – № 004: Сергей Адамский
2 место – № 044: Виктория Соколовская
3 место – № 394: Нина Савушкина

Выбор Романа Ненашева:
1 место – № 067: Надежда Супрунова
2 место – № 366: Андрей Сенов
3 место – № 145: Ирина Толстикова

Выбор Джамиля Нилова:
1 место – № 173: Елена Орлова
2 место – № 401: Аннет Чеботарёва
3 место – № 069: Зухра Лайпанова

Выбор Евгения Орлова:
1 место – № 004: Сергей Адамский
2 место – № 067: Надежда Супрунова
3 место – № 041: Николай Юрьев

Выбор Сергей Пагына:
1 место – № 014: Надежда Антонова
2 место – № 004: Сергей Адамский
3 место – № 351: Роман Ненашев

Выбор Дмитрия Плахова:
1 место – № 351: Роман Ненашев
2 место – № 435: Елена Шумара
3 место – № 078: Полина Громова

Выбор Вадима Пугача:
1 место – № 391: Константин Комаров
2 место – № 394: Нина Савушкина
3 место – № 004: Сергей Адамский

Выбор Ирины Ремизовой:
1 место – № 351: Роман Ненашев
2 место – № 429: Алексей Васильев
3 место – № 394: Нина Савушкина

Выбор Юрия Татаренко:
1 место – № 366: Андрей Сенов
2 место – № 096: Андрей Баранов
3 место – № 214: Дмитрий Бо́былев

№ 004: Сергей Адамский

Двухсотая годовщина

«Там дедушку в упор рассматривает внучек…»

(Иосиф Бродский)

Внук читал учебник вместо ужина.
Шла борьба в параграфе восьмом.
Ропот зарождался, как жемчужина,
В людях с невосторженным умом.

Дедушка смеялся: «Внучек, незачем.
С ними всё понятно и давно.
В книжке несущественные мелочи.
Правда только в цирке и в кино.
Пальцем по странице не наяривай.
Мало ли, что автор наплетёт.
Скажет, что по воле государевой
Скидывали раненых под лёд.
Лучше, внучек, оставайся неучем.
Не суди о зле и о добре.
Вспоминать о висельниках незачем.
Люди веселятся в декабре.
Не идут не вовремя на улицу,
Не ведут подельников на смерть…»

Дедушка вблизи похож на устрицу.
Но так близко незачем смотреть.

...в подворотне холодом повеяло,
Но гулять под снегом – хорошо.
Внук сперва прошёлся по Рылеева,
А затем на Пестеля пошёл.
И, взрослея (всё как полагается),
Сквозь метель направился туда,
Где от глаз пленённых укрывается
В раковине облачной звезда;
Где в Неве замёрзшей всадник замерший
Ищет отражение страны;
Где призывы зумерши и спамерши
Временно напрасны и странны;
Где, как социологи отметили,
Ропот растворился без следа;
Где за подготовкой к двухсотлетию
Мертвецы следят из-подо льда.

№ 014: Надежда Антонова

* * *

Вот он полуживет на смертных простынях
Уставший мягкий знак, глухой и безучастный
Он кит на берегу в негреющих песках
Закончившийся звук, давно на всё согласный

Он был когда-то бог, он был когда-то свет
Он голосом умел, чего никто не может
Он жил, но отзвучал, и мертвый пустоцвет
Как одинокий дом, закрыт и односложен

Нет рифмы для него, он боль и тишина
Немой и однозначный, как стравленная рыба
Круг близится к концу, и вечная блесна
Не станет уступать ни одного изгиба

Но тело помнит жизнь и тело знает смерть
Оставь его земле в предмыслии иного
Ты прыгнешь и замрешь, и снова звуку быть
Там, где цветет непойманное слово

№ 044: Виктория Соколовская

* * *

Лис глядится в реку и видит зверя.
Зверь хитёр и рыж, угловат и странен.
Он дрожит и, острые зубы щеря,
Понимает: ранен, смертельно ранен.

Лис глядится в реку и зрит ребёнка,
Незлобливо хнычущего от боли.
Из открытой раны струится тонко
Узкой красной лентой оплата воли.

Лис глядится в реку и видит бога
С золотистым нимбом над рыжей мордой.
Отраженье смотрит тепло, но строго,
Лик его безмолвный, лучистый, гордый.

Смерть – всегда призвание обнулиться,
Замереть в отчаянной круговерти.
Лис глядится в реку и видит ли́са…
И уже совсем не боится смерти.

№ 067: Надежда Супрунова

* * *

Сегодня так, а завтра по-другому –
Не то, что жить – стоять в очередях
Туда, где нет ни родины, ни дома,
Ни адреса страницы в соцсетях,

Ни воробья, вмерзающего в зиму,
Что с булкой хлеба взял тебя в расчёт.
Туда, где все пути – исповедимы,
И время есть, но больше не течёт.

Сегодня так: босой бежишь по саду,
В простой футболке, с палкой и сачком –
За огород, за поле, за ограду –
В тугую речку падаешь ничком.

Плескаться, плавать, вышагнуть на сушу,
Стереть ладонью капельки со лба,
Сидеть на берегу и долго слушать,
Смотреть, как нестерпимо голуба

Полоска неба между золотистых,
Изогнутых верхушек камыша.
И жизнь ещё так трепетно, так чисто,
И так невыразимо хороша.

№ 096: Андрей Баранов

* * *

В окошке свет, как чай заваренный,
‎едва мерцает ноутбук…
‎Журчание воды в аквариуме,
‎короткий черепашки «Бульк!..»

‎‎Вечеря тайная и тихая,
‎и даже шумный кровоток
остановился и не тикает,
‎как старые часы «Восток».

‎‎То клавишей касаюсь пальцами,
‎то взгляд в окно (там темь и муть) –
‎как будто шею из-под панциря
‎тяну, пытаясь заглянуть
‎
за стены моего аквариума:
‎пятиэтажек штук пяток
‎снегами навсегда завалены,
‎лес, школа, баня и каток…

‎‎И вроде что-то там увидится –
‎и снова тычусь мимо букв…
‎И жизнь как со стихами книжица:
‎короткий и неслышный бульк.

№ 120: Ксения Булак

Конечная

1.
Солнце Парнаса. Едва приоткрыв глаза,
Рядом увидишь волны и паруса.
На витраже – корабль, и его глаза
Не омрачает ярость или слеза.

Ясное войско мерно гребёт вперёд.
Видят – певец поёт, заслонив спиной,
И потому никто из них не умрёт,
Вот и стоит полководец с прямой спиной.

Всё, что я знаю о войнах, прости меня:
Копья съедает медленный перламутр.
Древний аэд точней и сильней меня,
Но превратился в раковинный гул:

Это тоннель, в нём и нота и пульс глухи,
Слитые в безоконное вещество.
Неразличимо, где здесь мои стихи,
Где здесь плакат, зовущий на СВО.

2.
Кариатида – башенная стрела:
Строится дом упрямо и поперёк.
Локоть чужой – зеноновая стрела,
Словно в Элладу пущенный Рагнарёк.

Вечер Европы. Медленный шаг быка,
Чайка прощанья, крылья стеклянных рук.
Всё, что казалось выданным на века,
Вдруг уплывает из ненадёжных рук.

Больше не будет мифов. Их скушал быт.
Хронос съел Зевса, боги не родились.
Снова дедлайны. Мир обещает быть.
Мир обещает море и кипарис

Острова мёртвых. Выдана до поры
Жизнь, словно флаер. Впрочем, ещё светло.
На города бросает свои дары
Смуглая Слава, острая, как стекло.

№ 145: Ирина Толстикова

* * *

Не сминается Яузы белый рукав.
Я больна ледоходом строки,
И живая, как будто случайно солгав,
Я лежу на носилках реки,
И уносит меня, как струёй молока,
Мимо чашки на скатерть в цветок.
Я бессильней младенческого кулака.
Я – движение и кровоток.
И сметает холодного ветра метла
Облака, и порядок ветвей.
Не отдам только то, что уже отдала
Трём твоим голосам в голове.
Замолчали меня. Я стара и мала,
Незавидна – и жалко, и злит.
Вычитая одну, добавляете зла,
А отец добавлять не велит.
Но зато не узнали, зачем и кого
Образком под подушку кладу:
Ты родитель, ребенок и имя Того,
Кто разломом ветвится во льду.
Не читали меня по ударным слогам,
Словно пульс у ведущей руки.
Медсестра, как гусыня на жёлтых ногах,
Говорит, что я просто белки
И рисует мне в карте знакомый узор,
Как с обёртки любимых конфет.
Лучший выход на берег – всегда в коридор,
Где мигает и дразнится свет.

№ 173: Елена Орлова

Баня

При монотеистической системе
происхожденье зла необычайно:
Бог создал мир, а всё, что Бог не создал,
что рвётся к бытию, не существуя,
и что грехом зовётся, воплощаясь,
просачиваясь гнилью в древесину,
мутацией – в геном, в любовь – изменой,
войной в счастливый труд и процветанье…

Я это поняла в парной, на полке,
поддав обильной влагою на камни,
когда сквозь растворившиеся поры
сочились из меня канцерогены,
и слёзы накопившейся обиды
стекали в горло влагою солёной.

А при дуалистической системе
происхожденье зла элементарно:
два равноневозможные начала
ни слиться воедино не умеют,
ни разойтись, ни одолеть друг друга,
сменяется война непрочным миром,
луною – солнце, ненависть – любовью…
Добро и зло, увы, неразличимы...

Я это поняла, когда в предбанник,
а после на снежок блестящий вышла.
Кривился диск в морозном ореоле,
вскипала пузырьками в теле радость,
свобода от любви и от обиды…
Свобода, безразличие и счастье!

А банька хороша!
О, с лёгким паром!

№ 193: Елена Уварова

Еретик

Той ночью сквернословила гроза, укутывала улицы по-вдовьи.
И город был – не город, а вокзал, откуда шёл состав в Средневековье.
Мой путь лежал до замка. И звезда над ним сменялась мглой попеременно.
Я внутрь вошёл – в огромный зал суда, где факелы, дымясь, коптили стены.

Не ведая ни скуки, ни забот, здесь смерть жила везде: в булатной стали,
в глазах простолюдинов и господ, пока судья сидел на пьедестале.
С меня стянули шапку и пальто, и именем какой-то королевы,
судили! И никто не знал за что! Но вышел говорить свидетель первый.

Он нервничал, потел. Его глаза с тоской глядели вдаль, туда, где двери.
– Все верили… – он сбивчиво сказал. – Ты вечно сомневался и не верил.
Кричал и аплодировал народ: для зрелища не нужно красноречья!
Свидетель же согнулся – чёрный свод невидимо давил ему на плечи.

Когда второй свидетель показал моё письмо друзьям в Константинополь
(где я молил бежать их), вздрогнул зал – в безумии завыл он и затопал.
За окнами гремело и лилось. Бог, видно, злился, тучи разрывая.
Но мне казалось – это стук колёс пустого полуночного трамвая.

Священник закричал, перекрестясь: «Добро есть меч, а зло в руках покоя».
Я вспомнил солнце, лиственную вязь, Никольский храм за рынком, песни Цоя.
Мне страшно стало. Страхам, вопреки, я им сказал: – У вас немало веры.
Безумие рождают дураки, крестовые походы – лицемеры.

Судья вскочил: – Замолкни, еретик! Тебя казнят сегодня же прилюдно.
Но вдруг он поперхнулся и затих, поскольку я исчез каким-то чудом.
Точнее, стал невидимым. Тогда на улицу я вышел. Пели птицы.
А мимо проезжали поезда… Но я решил в них больше не садиться.

№ 230: Ирина Павлова

Сложи

Стихотвореньем жизнь сложилась…
Над головой отца кружилась
И в руки падала ничком.       
С вечерним тёплым молочком
На кухне остывала кружка…

Сложи игрушки.

Домой летела кувырком,
Язык держала под замком.
Дневник, дыхание апреля,
Пасть ненасытного портфеля.
Тревога мамы: всё в порядке?

Сложи тетрадки.

Сто раз садилась у порога.
Длинна железная дорога.
На боковушке по привычке
Прибудешь ночью на кулички,
Где три вокзала и метель.

Сложи постель.

Сложилось всё. На окна дышит
Мороз, и розовеют крыши. 
На фотокарточке глаза
Живей, чем образа.
Зажги свечу, поставь к иконе,

Сложи ладони.

Покайся, что за дураков           
Молилась яблоками строф,
И тихую услышишь милость:
Молись, дитя, чем научилась.
И за дурацкие грехи

Сложи стихи.

№ 351: Роман Ненашев

* * *

Крылья-руки, прутья, рейка,
рядом блюдце для питья,
человек – он канарейка
в тёплой клетке бытия.

Скачет с жёрдочки на ветку
и опять домой во тьму,
всё не спится человеку,
всё тревожится ему.

Жизнь короткая у птички,
обрывается на раз,
человек – он вроде спички:
вспыхнул ярко, и погас.

И оставил клеть родную,
и за ангелом с трубой
он летит в страну иную,
ничего не взяв с собой.

Там ему не нужно много,
всё уместится в горсти,
человек – он ради Бога
и последнего «прости».

И когда в остывшем доме,
опустевшем на века,
ничего не слышно, кроме
шелестенья сквозняка –

новых песен не поётся,
тишина стоит в ответ –
всё же что-то остаётся.
Тень какая. Или свет.

№ 366: Андрей Сенов

* * *

Почему-то зимою особенно хочется замуж.
Без него, как без водки остывшие кислые щи.
С этой мыслью себя обнаружишь на кухне, а там уж
Открывай холодильник, доступное счастье ищи.

Вспоминай, что ты замужем, но не в замужестве дело,
Дело в холоде ночи и в тоненькой корочке льда
На стене холодильника, где ты чего-то хотела,
Но того, что хотела, уже не найдешь никогда.

№ 373: Владимир Мисюк

Триптих

1
Дожди осенние пойдут…
Да нет, не на*уй.
И эти листья опадут,
И станут прахом.

В окошко видеть, чуть дыша,
Не перестану:
И эти люди, что спешат, –
Землёю станут.

Такой вот, **ядь, парад-алле…
Уж вы, поверьте:
Пойдут другие по земле
Навстречу смерти.

2
Железной поступью война
По нам шагает.
Моя молитва нихрена
Не помогает.

Лежит мальчишечка в траве –
Навеки юный.
Почтенный старец за лавэ
Трындит с трибуны:

Лапшою грузит – «всё тип-топ»,
И прочей нудью.
…А мать солдатская на гроб
Упала грудью.

3
Мы все, когда-нибудь, умрем.
(За мат – не банить!)
Да будет нам поводырем
Любовь и память.

Не сгинут те, которых ждут
В печали строгой.
Дожди осенние пойдут
Своей дорогой.

№ 391: Константин Комаров

* * *

Бессонье, во времени выбрив обрыв,
скрывает себя, словно дым в сигаретах.
Корявая кровь да кроватная кривь –
наверное, так отпевают отпетых.

Язык происходит и сходит на нет
(за скобками прочих торжественных шествий)
высвечивать – значит, вычёсывать свет
из тёмной, дремучей, свалявшейся шерсти.

Молчанья ночного бестрепетен трип,
гул нежности свежей – тяжёл и нахрапист,
и выдох логичен, как лёгочный хрип,
как в нервный хорей перешедший анапест.

Не это ли поле ты раньше топтал
и бил зеркала дрожью карты козырной,
пока, проиграв, не испортил портал
и вылетел вон, словно мяч из корзины?

Но, воска желтее и сыпче песка,
забытая память дана имяреку,
чтоб, место для мести себе отыскав,
сорваться с моста в вертикальную реку.

И холод живой ощутив у виска,
в небесную прорубь уйти, как в прореху.

№ 394: Нина Савушкина

Памяти ЦСЛиК*

Зал, который прежде вмещал нас всех,
потемнел, усох, как гнилой орех.
Да и дом-корабль прочно сел на мель.
Абажур в каюте жужжит, как шмель,

и пастелью бледною, восковой
чертит нимб над каждою головой.
За столом поэты сплелись венком,
языком катая словесный ком

ностальгии… Всякий здесь – скарабей.
Айсберг, на «Титанике» дно пробей!
Раздаётся пробки шальной хлопок.
Вижу я, цепляясь за слом эпох,

чудом уцелевшие зеркала
и диван зелёный, где я спала,
не успев на поезд сбежать с Party.
Нынче дверца заперта – не войти,

не увидеть кресла пурпурный шёлк,
мэтра, неофита, который шёл к
мэтру, угрожая, прочесть стихи…
Где сирень плескала в окно духи.

Над Невою мост разевал свой зев.
Поэтесса пьяная, в урну сев,
голосила истово: «Даму бьют!».
Даже в мордобое был свой уют.

Дом, где шли под окнами корабли,
где цветами дикими мы цвели
средь камней, а думалось – средь Камен,
где верлибром девушка-феномен

удобряла местный культурный слой.
Нынче где-то лает болонкой злой.
Только голос тонет на дне реки,
и к проклятьем глухи мы – старики.


* Центр современной литературы и книги

№ 401: Аннет Чеботарёва

У меня увели перчатки

У меня сегодня во сне увели перчатки...
И тебя уведут, а я полюблю другого.
Распласталась зима от Смоленска и до Камчатки,
в плотном сумраке едва узнаваем город.

И мерещится песня, тихая, как молебен,
как унылый бубнёж «во имя отца и сына…»
Я ласкаюсь к тебе, ёрзаю на коленях –
идиот не поймёт посыла.

Ну пойдём танцевать, пить шампанское или кьянти,
потому что субботний вечер – такая сводня.
Осторожно высвобождаешься из объятий:
«Не сегодня, мой друг. Потанцуем, но не сегодня».

Вот и всё, на корню загублен весёлый вечер.
Собиралась полдня, причесывалась, а толку?
На такую херню и подумав ответить нечего.
Как всегда порвалось где тонко.

То ли раны твои растревожились, то ли травмы:
безучастный и скучный, ну кто бы сказал, что с юга?
Что с тобою не так, ты и правда какой-то странный?
Что с тобою не так, заморское чудо-юдо?

Почему ты грустишь, почему не поёшь, не пляшешь?
Большеглазый куклёнок, экзотика – всем на диво.
Мне бы тоже хотелось лежать голышом на пляже,
но сегодня что степь, что пляжи – мне всё едино.

То ли шрамы мои надрываются, то ли язвы –
не обидели вроде бы, в душу не наплевали.
В трёх кварталах отсюда – набережная и Яуза,
а по Яузе мой сон стремительно уплывает.

А по ней проплывает такая большая льдина –
на широкой спине уместила бы нас обоих.
И зачем я к тебе малахольному приходила?
Не танцуешь, и бог с тобою.

№ 429: Алексей Васильев

Вольф и Беранже

Грязный Невский залепила вьюга,
весь дрожу и бел, как бланманже,
спорят в Шоколаднице два друга,
дьявол Вольф и демон Беранже.

В нашем городке, где даже скука
скучными затаскана людьми,
Достоевского понять не штука,
тут попробуй Пушкина пойми –

в феврале всеобщего успенья,
в кислой давке метрополитенья,
в озверелом ветра дуновенье,
где любой сто раз обматерит
и Невы державное теченье,
и береговой её гранит.

Всем тут тёмно, тошно или косо.
Хорошо лишь бесам из Давоса:
Два литературных мегабосса
выбрали, какую резать нить.
Достоевский спятит без вопросов,
Пушкина придётся завалить.

№ 435: Елена Шумара

* * *

Сидела, клюкой стучала, в бедре – титан.
Резали, шили, а всё равно калека.
Сама на слабые ноги поди-ка встань…
Эти не слышат, бросили человека.

В окне забелённый город, и стынь, и скользь,
всякий ходячий без-тротуарье хает…
Клюка на старом паркете – земная ось,
жизнь на паркете тёплая и плохая.

Стучала. Никто не слышит, ложится снег…
Эти в квартире, но затыкают уши.
Уснуть глубоко и кротко, уйти во сне –
только не спится. Стук всё слабей и глуше,

под снегом сдаются ветки, клонясь к земле…
Вроде любили, вот ещё утром даже.
Любили, но всё проходит. В метельной мгле
страх наползает, бел и многоэтажен.

…

А эти смеялись в кухне и пили чай,
бабке варили суп из куриных ножек,
в уюте своём не ведали, как стучат
зимние люди на предпоследнем ложе.

Задёрнули шторы… Снежная мошкара
слепо летела, билась о стёкла всуе.
В миску прозрачная падала кожура.
«Я на минутку, яблоко отнесу ей».

№ 446: Анна Подкорытова

Вместо колыбельной

У собачки боли
У кошечки боли
У старого плюшевого медведя боли
У оторванной кукольной головы боли
У робота из конструктора Лего боли
У хаги ваги боли
А у Лёшеньки не боли
У Мишеньки не боли
У Димочки не боли
У Серёженьки проходи
От крестика на груди

А дальше взлётная полоса
А дальше берег причал коса
Туда где нет ничего в связи
И тонут берцы твои в грязи
И что-то щёлкает впереди
Это снаружи или внутри?

Ах как у собачки болит
Ах как у кошечки болит
Ах как у старого плюшевого медведя болит
Ах как у оторванной кукольной головы болит
Ах как у робота из конструктора Лего болит
Ах как у хаги ваги болит
Ах как у Лёшеньки болит
Ах как у Мишеньки болит
Ах как у Димочки болит
Но Дима не чувствует ног
А у тебя ничего уже не болит
Сынок

№ 464: Евгений Орлов

* * *

откроешь книгу: дым да гарь
аптека улица фонарь
и список кораблей

какое милые у нас
тысячелетье в этот раз?
могло б – повеселей

на расстоянии руки –
идут бойцы штыки в штыки
шипит в котле металл

кто верит в силу тот зачтён
ему дарован крепкий сон
и освящён кинжал

иная доля у иных:
от ощущения вины –
забраться в свой магриб

сидеть и распевать псалмы
про миру-мир среди чумы
не громко – а могли б

идёт очередной заход
очередной восход грядёт
и вновь – зубри букварь

какой предложат нам язык?
надеюсь – не звериный рык
не тот что жестью рвёт кадык

– надейся божья тварь

№ 466: Юрий Касянич

Травник

сон-траву окликаю, ответит словарь: прострел.
то не пчелы жужжат, что с утра покидают ульи.
вот еще один рой металлический пролетел.
вот на склоне уснули, чье сердце пробили пули.

бальзамин называется просто разрыв-трава.
он давно заселил отшумевшей войны овраги.
я листаю небо и возношу тропарь.
жить и выжить сегодня нельзя, если нет отваги.

укроти мою скорбь, валерьяна, маун-трава.
боль мою утоли, сны разбиты, а дни обманны.
замолчать, не видеть, не слышать бы, но сперва
лет на сóрок уйти, чтоб дождаться небесной манны?

на краю луговом точит слезы плакун-трава
над нелепыми днями, над жизнью бренчащей бренной.
даже в память уже заросла тропа.
как менору, лиловые свечи днём запалил дербéнник.

выйду к озеру, где одолень-трава,
словно сбитые звезды с утра к берегам прибило.
ты поможешь скрутить беду? подскажи дела и слова,
чтоб не капала наземь кровь, а лишь рябина.

разлетелась, как вирус, засеялась дурь-трава.
белена, что в ходу давно, до времен шекспира.
невозможно от черного белое оторвать.
хоть надеюсь, пока не пытка... dum spiro...

остается свалить туда, где лишь трын-травой
зарослú луга и колышутся как анапест.
слышу: травник брось
                                      чтобы улететь от тревог
и напастей поможет трава каннабис*.