№ 002

… И только незрячие ветры вдали забывали высоты,
Вдыхая шершавые скалы,
И рекам молчали в ладони, глядясь в возвращённые воды,
В подземные плавные залы.

С дождями о памяти пели, к утру отдалялись, тускнели,
Ложились на тихие склоны, сверчковые мяли равнины,
Травою заросшие белой,
Сырые прохладные камни и тонкий кустарник в низинах,

И трогали лицами ветви склонившихся тёмных деревьев,
Где спали крикливые птицы,
Попрятавшись в пасмурных гнёздах, а тучи всё дальше – на север
Летели, как лёгкие листья.

№ 004

Двухсотая годовщина

«Там дедушку в упор рассматривает внучек…»

(Иосиф Бродский)

Внук читал учебник вместо ужина.
Шла борьба в параграфе восьмом.
Ропот зарождался, как жемчужина,
В людях с невосторженным умом.

Дедушка смеялся: «Внучек, незачем.
С ними всё понятно и давно.
В книжке несущественные мелочи.
Правда только в цирке и в кино.
Пальцем по странице не наяривай.
Мало ли, что автор наплетёт.
Скажет, что по воле государевой
Скидывали раненых под лёд.
Лучше, внучек, оставайся неучем.
Не суди о зле и о добре.
Вспоминать о висельниках незачем.
Люди веселятся в декабре.
Не идут не вовремя на улицу,
Не ведут подельников на смерть…»

Дедушка вблизи похож на устрицу.
Но так близко незачем смотреть.

...в подворотне холодом повеяло,
Но гулять под снегом – хорошо.
Внук сперва прошёлся по Рылеева,
А затем на Пестеля пошёл.
И, взрослея (всё как полагается),
Сквозь метель направился туда,
Где от глаз пленённых укрывается
В раковине облачной звезда;
Где в Неве замёрзшей всадник замерший
Ищет отражение страны;
Где призывы зумерши и спамерши
Временно напрасны и странны;
Где, как социологи отметили,
Ропот растворился без следа;
Где за подготовкой к двухсотлетию
Мертвецы следят из-подо льда.

№ 014

* * *

Вот он полуживет на смертных простынях
Уставший мягкий знак, глухой и безучастный
Он кит на берегу в негреющих песках
Закончившийся звук, давно на всё согласный

Он был когда-то бог, он был когда-то свет
Он голосом умел, чего никто не может
Он жил, но отзвучал, и мертвый пустоцвет
Как одинокий дом, закрыт и односложен

Нет рифмы для него, он боль и тишина
Немой и однозначный, как стравленная рыба
Круг близится к концу, и вечная блесна
Не станет уступать ни одного изгиба

Но тело помнит жизнь и тело знает смерть
Оставь его земле в предмыслии иного
Ты прыгнешь и замрешь, и снова звуку быть
Там, где цветет непойманное слово

№ 025

* * *

Оставь моё безумие во мне,
Не вынимай, не препарируй – больно;
Оно темно, бездонно, будто штольня,
И остальным понятно не вполне.

Оно одно, быть может, иногда
От яда и петли меня спасает.
Кто был на грани, тот отлично знает:
Порой спасает даже ерунда.

Ведь там, на дне безумия, живёт:
Суровый воин, весь в глубоких шрамах,
Богиня из лесных и горных храмов,
Ребёнок, что любви и ласки ждёт.

Там странное творится колдовство
И от костров по стенам тени скачут,
Там сказывают сказки и чудачат,
Там ценится духовное родство.

Там пишутся на гальке имена,
А на песке – сюжеты разных судеб,
И там никто за промах не осудит,
И серебром на раны льёт луна.

Оставь моё безумие, прошу…
По мне так лучше без ума остаться,
Чем жить в пустой коробке имитаций,
Где каждый – не король себе, а шут.

№ 027

Сварливый Джон

На свете жил Сварливый Джон,
Он не был всех добрей;
Прижил от двух десятков жён
По паре дочерей;

Он говорил: «Ну да, я Джон –
Единственный такой;
И доллар ваш мне не нужон,
И нефть мне ни на кой».

И стали люди повторять
За Джоном как один:
«Я Том»,
«Я Анна»,
«Я Мурат»,
«А я вообще Ван Динь».

Собрав богатые дары,
Явились к Джону в дом
Инес, Мамору, Ильдырым
И бьют ему челом:

«Ты правды светоч нам принЕс,
О мудрый, расскажи,
Как быть нам правильно Инес,
Мамору и Ёнджи».

«Я что вам, Будда? – молвил Джон, –
Христос или Аллах?
Обед несёт одна из жён,
А вы идите нах».

Что было дальше, я хэзэ,
Ведь я совсем не Джон,
Я не Жизель, не Шехназэ
И даже не Шивон,

Но если мне укажет путь
Сварливый старый дед,
Я, прежде чем туда свернуть,
Пошлю его в ответ.

№ 037

Он возвращается

Он возвращается ­­– как всегда
будничным вечером налегке
в город, который так его ждал,
в дом, отражённый в тёмной реке,
в мир, отражённый в зыбкой воде –
шпили, колонны и купола,
и воспалённое небо, где
огненный ангел простёр крыла.

Он возвращается – проходя
по знакомым с детства местам,
по проспектам и площадям,
по застывшим в ночи мостам,
бродит по каменным островам,
освободившийся от всего,
долго глядит в Неву – и Нева
начинает смотреть в него.

Он возвращается – вопреки
смерти, забвению, пустоте,
в город, лежащий в дельте реки,
словно упавшая с неба тень,
он вспоминает всё, что забыл,
он возвращается – навсегда
в город, который он так любил,
в город, который
не покидал.

№ 041

Восемнадцать

Нас восемнадцать человек
С приказом, взятым за основу.
Над Купинском кружится снег,
И это, в общем-то, хреново.

По снегопаду через лес
От Соболевки и Московки
Враги на технике и без
Фильтруются без остановки.

А нам бы надо бы БК
(Логистика висит на птичках).
Но, впрочем, что-то есть пока,
И даже, в общем-то, прилично.

Прорвёмся! (В смысле – устоим!)
Латиносы ещё дымятся.
Им очень нужен был экстрим
И чемоданы облигаций.

По факту – каждому своё,
И им, и нам. И мы их встретим,
Раз генеральское враньё
Приговорило нас к победе.

Жизнь – это суета сует,
Кто хочет – помолитесь Богу,
Проходов в минном поле нет,
Мы всё равно не ждём подмогу.

У нас приказ: микрорайон
Держать до талого, – и значит…
Да будь их там хоть миллион,
Нас – восемнадцать. Всем удачи!

№ 044

* * *

Лис глядится в реку и видит зверя.
Зверь хитёр и рыж, угловат и странен.
Он дрожит и, острые зубы щеря,
Понимает: ранен, смертельно ранен.

Лис глядится в реку и зрит ребёнка,
Незлобливо хнычущего от боли.
Из открытой раны струится тонко
Узкой красной лентой оплата воли.

Лис глядится в реку и видит бога
С золотистым нимбом над рыжей мордой.
Отраженье смотрит тепло, но строго,
Лик его безмолвный, лучистый, гордый.

Смерть – всегда призвание обнулиться,
Замереть в отчаянной круговерти.
Лис глядится в реку и видит ли́са…
И уже совсем не боится смерти.

№ 046

* * *

В корабельную сосну
Постучался дятел.
И почуяли весну
Мы еще в кровати.

Пахнут свежим огурцом
Невские русалки.
Шлейф бензина над дворцом
С ноткой коммуналки.

Там бульон уже кипит
У музейных бабок,
И во сне гермафродит
Повернулся набок.

Механический павлин
Снова на ремонте.
Он лежит в углу один,
Как забытый зонтик.

Накрахмалены усы
Эрмитажных кошек.
Кинь их сердце на весы —
Столько будет крошек!

Каждый день теперь звоним:
«Солнце, ты в порядке?»
Горожане перед ним
Поснимали шапки.

И, забыв про кучу дел,
Все стоят с улыбкой,
Словно ангел пролетел
И нырнул за рыбкой.

№ 049

Мои новые друзья

Подводя итоги уходящего года,
подружка (профессиональный
психолог) спросила:
Ну, что нового у тебя?
Какие, мол, достижения,
приобретения?
Отвечаю:
Появились панические атаки,
бессонница, давление,
голова кружится иногда,
забывчивость и тревожность...
Странно, да?!
У меня теперь новые друзья:
Капторил, Ци Клим Аланин и ещё кто-то с нежно-железным именем
Solgar Gentle Iron...кажется...
А недавно я была в Храме,
смотрю на Спасителя
и не вижу Образ его.
О, Боже! Я теряю зрение?!
Всё стало как-то туманно...
Чувствую нехорошо.
На приёме у врача
(профессионального офтальмолога)
после всех положенных процедур –
Доктор! Что со мной? Я умру!?
Он ответил:
Вы просто становитесь зрелой девушкой (вот я дура!?).
Но очки всё же выписал...
Видимо, чтобы Образ стал
чётче и ярче.
И жизнь моя не такая –
р а с п л ы в ч а т а я.

№ 067

* * *

Сегодня так, а завтра по-другому –
Не то, что жить – стоять в очередях
Туда, где нет ни родины, ни дома,
Ни адреса страницы в соцсетях,

Ни воробья, вмерзающего в зиму,
Что с булкой хлеба взял тебя в расчёт.
Туда, где все пути – исповедимы,
И время есть, но больше не течёт.

Сегодня так: босой бежишь по саду,
В простой футболке, с палкой и сачком –
За огород, за поле, за ограду –
В тугую речку падаешь ничком.

Плескаться, плавать, вышагнуть на сушу,
Стереть ладонью капельки со лба,
Сидеть на берегу и долго слушать,
Смотреть, как нестерпимо голуба

Полоска неба между золотистых,
Изогнутых верхушек камыша.
И жизнь ещё так трепетно, так чисто,
И так невыразимо хороша.

№ 069

* * *

В моей жизни было три года:
2005-ый, 2015-ый, 2025-ый.

В 2005-ом я мечтала себя запомнить,
А в канаве у дома жили русалки.

В 2015-ом я впервые подняла глаза
И увидела это небо:
Страшно,
пронзительно
синее.

В 2025-ом я подметаю пол,
Складываю вещи в шкаф,
Пришиваю пуговицу к брюкам.

№ 078

Черновик

«Ты зачем это пишешь? – спросила однажды мать. –
Не издать, ни приличным знакомым не показать
Отсебятину и писульки вот эти вот».

Знаешь, мама, меня не били ногой в живот,
Но по телеку – вроде, больно.
                            Лежи, терпи.
Я лежу стою и терплю, потому что не переби-
вай никогда и не спорь– взрослым всё видней.
Они поняли эту жизнь. У неё на дне
Они ползают, корчатся, рвутся – всё ради нас! –
Чтобы мы жили лучше их и – до слёз из глаз –
Чтобы мы мягче спали и ели сытней, вкусней –
Как же жалко их…
                            Но себя жалко мне сильней.

Знаешь, мам девочка, что жива, но как будто нет, –
Нежный голос твой прорастал во мне двадцать лет.
Наконец он дорос до горла – и я кричу пою –
Потому что вернуть не могу тебе жизнь твою.

/ Наконец он дорос до горла – и я пою кричу –
Потому что хочу (это всё, чего я хочу). /

У меня есть душа, и душа эта – вой и крик,
Потому что внутри Божьей воли святой родник.
У меня есть душа, и она – на конце строки,
От горючей тоски тут написанной от руки.

У меня есть душа, и душа моя – крик и вой.
Знаешь, я… не имею возможности быть собой –
Где-то кроме подобных строчек, нелепых слов –
И, наверное, не забывшихся детских снов,
Где-то кроме стихов – по десятку на разворот –
Но зато ведь никто у меня их не отберёт.

Я не то чтоб умна, просто скряга не по годам:
Никому, даже если попросят, я не отдам.
Потому я себя жалею – до слёз из глаз…

Я не знаю, что здесь останется после нас –
Может, меньше, чем было, и меньше, чем ныне есть.
Но пока что мы здесь. Но пока что мы здесь. Мы здесь –
И нормально хотеть быть собою – без прав и квот,
Потому только, что родится – и вот живёт
Что-то важно, что-то ценное там, внутри.
Голос – твой. Наконец он пророс во мне. Говори.

№ 096

* * *

В окошке свет, как чай заваренный,
‎едва мерцает ноутбук…
‎Журчание воды в аквариуме,
‎короткий черепашки «Бульк!..»

‎‎Вечеря тайная и тихая,
‎и даже шумный кровоток
остановился и не тикает,
‎как старые часы «Восток».

‎‎То клавишей касаюсь пальцами,
‎то взгляд в окно (там темь и муть) –
‎как будто шею из-под панциря
‎тяну, пытаясь заглянуть
‎
за стены моего аквариума:
‎пятиэтажек штук пяток
‎снегами навсегда завалены,
‎лес, школа, баня и каток…

‎‎И вроде что-то там увидится –
‎и снова тычусь мимо букв…
‎И жизнь как со стихами книжица:
‎короткий и неслышный бульк.

№ 120

Конечная

1.
Солнце Парнаса. Едва приоткрыв глаза,
Рядом увидишь волны и паруса.
На витраже – корабль, и его глаза
Не омрачает ярость или слеза.

Ясное войско мерно гребёт вперёд.
Видят – певец поёт, заслонив спиной,
И потому никто из них не умрёт,
Вот и стоит полководец с прямой спиной.

Всё, что я знаю о войнах, прости меня:
Копья съедает медленный перламутр.
Древний аэд точней и сильней меня,
Но превратился в раковинный гул:

Это тоннель, в нём и нота и пульс глухи,
Слитые в безоконное вещество.
Неразличимо, где здесь мои стихи,
Где здесь плакат, зовущий на СВО.

2.
Кариатида – башенная стрела:
Строится дом упрямо и поперёк.
Локоть чужой – зеноновая стрела,
Словно в Элладу пущенный Рагнарёк.

Вечер Европы. Медленный шаг быка,
Чайка прощанья, крылья стеклянных рук.
Всё, что казалось выданным на века,
Вдруг уплывает из ненадёжных рук.

Больше не будет мифов. Их скушал быт.
Хронос съел Зевса, боги не родились.
Снова дедлайны. Мир обещает быть.
Мир обещает море и кипарис

Острова мёртвых. Выдана до поры
Жизнь, словно флаер. Впрочем, ещё светло.
На города бросает свои дары
Смуглая Слава, острая, как стекло.

№ 145

* * *

Не сминается Яузы белый рукав.
Я больна ледоходом строки,
И живая, как будто случайно солгав,
Я лежу на носилках реки,
И уносит меня, как струёй молока,
Мимо чашки на скатерть в цветок.
Я бессильней младенческого кулака.
Я – движение и кровоток.
И сметает холодного ветра метла
Облака, и порядок ветвей.
Не отдам только то, что уже отдала
Трём твоим голосам в голове.
Замолчали меня. Я стара и мала,
Незавидна – и жалко, и злит.
Вычитая одну, добавляете зла,
А отец добавлять не велит.
Но зато не узнали, зачем и кого
Образком под подушку кладу:
Ты родитель, ребенок и имя Того,
Кто разломом ветвится во льду.
Не читали меня по ударным слогам,
Словно пульс у ведущей руки.
Медсестра, как гусыня на жёлтых ногах,
Говорит, что я просто белки
И рисует мне в карте знакомый узор,
Как с обёртки любимых конфет.
Лучший выход на берег – всегда в коридор,
Где мигает и дразнится свет.

№ 159

роды и проводы

пожевав свои мысли 
из мякиша строк
я в ладонях скатал колобка
и он сходу с вопросом
а кто есть мой бог
это ты или гиперстрока 

я ему разве важно
мой буквенный друг
лучше это отложим пока
даже если твой автор
тепло чьих-то рук
мы все сделаны для языка

пусть язык твой спаситель
читай мимо строк
тишину пустоту изнутри
ты поэтому автор 
меня и испек
чтоб не чахли твои словари

мой нехитрый сценарий
тебе незнаком 
путь муки это муки творца
так катись же мой милый
я дальше пешком
по сценарию до конца

№ 173

Баня

При монотеистической системе
происхожденье зла необычайно:
Бог создал мир, а всё, что Бог не создал,
что рвётся к бытию, не существуя,
и что грехом зовётся, воплощаясь,
просачиваясь гнилью в древесину,
мутацией – в геном, в любовь – изменой,
войной в счастливый труд и процветанье…

Я это поняла в парной, на полке,
поддав обильной влагою на камни,
когда сквозь растворившиеся поры
сочились из меня канцерогены,
и слёзы накопившейся обиды
стекали в горло влагою солёной.

А при дуалистической системе
происхожденье зла элементарно:
два равноневозможные начала
ни слиться воедино не умеют,
ни разойтись, ни одолеть друг друга,
сменяется война непрочным миром,
луною – солнце, ненависть – любовью…
Добро и зло, увы, неразличимы...

Я это поняла, когда в предбанник,
а после на снежок блестящий вышла.
Кривился диск в морозном ореоле,
вскипала пузырьками в теле радость,
свобода от любви и от обиды…
Свобода, безразличие и счастье!

А банька хороша!
О, с лёгким паром!

№ 187

Велимир

В пыли неубранных квартир
Жизнь проскользает тенью зыбкой.
Велеречивый Велимир
В прихожей топчется с улыбкой.
Он говорит: вот дом-цветок,
Вот дом-звезда, вот дом-салазки.
Снимает с полки молоток
И бьёт по стёклам без опаски.
Он говорит: зачем вам хлам?
Идите жить в такие дали,
Где солнце с мёдом пополам,
Где сроду пыли не видали,
Ну и так далее – идёт,
Срывает с окон занавески,
Смеётся, топает, поёт,
Слов ловит ласковые всплески
И льёт их на пол и на стол.
Сидит, нахохлившись, в кровати.
О, Велимир, зачем пришёл?
Зачем напомнил так некстати,
Что слово – дар, что слово – дух,
Что люди потеряли слух,
Глаз заменил уста и уши,
Распространился по телам,
Что нет пракрити, нет пуруши,
Вся власть – глазам, глазам, глазам.
(Колокола звенят). Глазами
Вбираем жадно всё вокруг.
А рядом умирает звук,
Не обозначенный азами.

№ 193

Еретик

Той ночью сквернословила гроза, укутывала улицы по-вдовьи.
И город был – не город, а вокзал, откуда шёл состав в Средневековье.
Мой путь лежал до замка. И звезда над ним сменялась мглой попеременно.
Я внутрь вошёл – в огромный зал суда, где факелы, дымясь, коптили стены.

Не ведая ни скуки, ни забот, здесь смерть жила везде: в булатной стали,
в глазах простолюдинов и господ, пока судья сидел на пьедестале.
С меня стянули шапку и пальто, и именем какой-то королевы,
судили! И никто не знал за что! Но вышел говорить свидетель первый.

Он нервничал, потел. Его глаза с тоской глядели вдаль, туда, где двери.
– Все верили… – он сбивчиво сказал. – Ты вечно сомневался и не верил.
Кричал и аплодировал народ: для зрелища не нужно красноречья!
Свидетель же согнулся – чёрный свод невидимо давил ему на плечи.

Когда второй свидетель показал моё письмо друзьям в Константинополь
(где я молил бежать их), вздрогнул зал – в безумии завыл он и затопал.
За окнами гремело и лилось. Бог, видно, злился, тучи разрывая.
Но мне казалось – это стук колёс пустого полуночного трамвая.

Священник закричал, перекрестясь: «Добро есть меч, а зло в руках покоя».
Я вспомнил солнце, лиственную вязь, Никольский храм за рынком, песни Цоя.
Мне страшно стало. Страхам, вопреки, я им сказал: – У вас немало веры.
Безумие рождают дураки, крестовые походы – лицемеры.

Судья вскочил: – Замолкни, еретик! Тебя казнят сегодня же прилюдно.
Но вдруг он поперхнулся и затих, поскольку я исчез каким-то чудом.
Точнее, стал невидимым. Тогда на улицу я вышел. Пели птицы.
А мимо проезжали поезда… Но я решил в них больше не садиться.

№ 214

* * *

Перед годом – мороз, и стоит пилорама,
Юра жарит котлеты в подсобке ночной.
Телевизор вещает вторую программу,
Лезет под ноги кошка: ей тошно одной.

В магазин подрядился напарник Андрюха –
Мандарины забудет, но водки возьмет.
Ни окна, ни рожна, и цветет депрессуха
По окраине Родины, впаянной в лед.

Жмет границу и справа, и слева, и сверху –
Сквозь протекшую крышу сосулькой висит.
Но назначен пространства кусок человеку –
Не работа, а средство крепчать и расти.

В опустевшем цеху – стылых сумерек полог,
Каплет сорванный кран – ржавый голос болит.
Юра шаркает в ночь по бетонному полу
И уносит ведро с перемерзшей Земли.

№ 215

Планы на зиму

Как минимум дожить до февраля.
Бывалым полководцем перед боем
смотреть, как наполняется земля,
идущим с неба снегом,
строй за строем,
преодолевшим противленье сфер
вторжением на пустоши и рощи.
И вот уже сдаются снегу сквер,
ночной бульвар и храмовая площадь,
садовые скамейки, тополя
в соседнем парке, двор с листвою палой.
И всё-таки дожить до февраля…
Дожить, пожалуй.

На кухоньке ни два ни полтора
терзать полночи старенькую «Вегу».
За спичками и куревом с утра
в ларёк ближайший выбежать по снегу.
Читать вчерашний «Труд», баклуши бить,
не сетовать на скверную погоду.
На газовой горелке кипятить
в железном чайнике оттаявшую воду.
И суп подогревая на плите,
смотреть в окно на мир, не понимая.
И удивляться этой чистоте,
заполнившей вселенную до края.

№ 230

Сложи

Стихотвореньем жизнь сложилась…
Над головой отца кружилась
И в руки падала ничком.       
С вечерним тёплым молочком
На кухне остывала кружка…

Сложи игрушки.

Домой летела кувырком,
Язык держала под замком.
Дневник, дыхание апреля,
Пасть ненасытного портфеля.
Тревога мамы: всё в порядке?

Сложи тетрадки.

Сто раз садилась у порога.
Длинна железная дорога.
На боковушке по привычке
Прибудешь ночью на кулички,
Где три вокзала и метель.

Сложи постель.

Сложилось всё. На окна дышит
Мороз, и розовеют крыши. 
На фотокарточке глаза
Живей, чем образа.
Зажги свечу, поставь к иконе,

Сложи ладони.

Покайся, что за дураков           
Молилась яблоками строф,
И тихую услышишь милость:
Молись, дитя, чем научилась.
И за дурацкие грехи

Сложи стихи.

№ 237

* * *

мрак с расстояния близкого
смотрит зовёт уйти
был я учитель английского
был да весь вышел почти
листьев цветная мозаика
вся в огонёчках слёз
лежа я наблюдаю как
am превращается в was
осень стоит золотая
ангел в окне трубит
я по одной забываю
формы глагола to be

№ 263

Разговор о поэзии

Над Питером лютует вьюга.
Морозен, неуютен быт.
С артиллеристом Колькой-другом
Зашли погреться в общепит.

Пускай у нас не климат южный,
А дует ветер ледяной,
Но мы поэзии не чужды,
Особенно, когда – в пивной.

Есть мудрость древняя на свете,
Дана поэтам – хошь, не хошь:
Все деньги улетят на ветер,
Когда без водки пиво пьешь!

Пошла отлично. Молвил Колька:
– Да, нынче главный, брат, калибр
В поэзии – не смейся только,
Не рифма, не размер – верлибр.

Поднявши палец вверх, он важно,
Привел фамилий длинный ряд.
Я возразил пятиэтажно:
– Да все верлибром говорят!

На нашем русском мате чистом –
Услышь народа божий глас –
И даже финские туристы,
Что ёрш сосут тут третий час.

Я сам давно в верлибре – дока,
Могу конкретно доказать…
А он в ответ:
                     – Чушь, вспомни Блока,
Учись, как надобно писать!

Икнул.
           – «Она пришла с мороза…»
И кружку осушив до дна,
Закончил с тихою угрозой:
– Прошли Франчески имена!

Тут началась в верлибре склока –
Не взял меня он на слабо:
Хоть поминал не только Блока,
А Элиота и Рембо!

Сбежали финские туристы
В санкт-петербургскую пургу…
В пивнухах все мы верлибристы –
Я тоже сдачи дать могу!

№ 275

* * *

паучий угол музыкальный
в октябрьских сумерках потух
а как звучал оркестр финальный
на флейтах водосточных мух
душеподъемным пиццикато
все лето плавилась жара
из радуги и стекловаты
колоратурой комара
стекала к жимолости сочной
избытком немощных щедрот
и голосами мглы всенощной
перекрывала небосвод

а ныне что теперь клубится
и раздается в воздусях
пинь-пинь вернувшейся синицы
там где кузнечика в кустах
седеет одинокий череп
и ни кровинки на листах
в своей неимоверной вере
в своих травинках и цветах
необитаемые осы
свернулись в партитуры снов
их пóлосы или полóсы
размыты в шум полутонов

лишь приусадебные дымы
звенят и тают тут и там
на мертвых струнах паутины
где ораториум мышиный
и волчья квинта по углам

№ 277

Реквием
           памяти поэта А. Вдовина /Друидыча/

За окном идёт снежок.
Кто-то звякнул в дверь.
Я к глазку, а там Сашок –
Хоть глазам не верь.

Я с испуга обронил:
«Саня, ёшкин кот!
Я ж тебя похоронил –
Скоро будет год».

– Отпустили на запой.
Вот, принёс коньяк.
Нет, так выпьем мы с тобой
Водки, накрайняк.

«Водку я не пью давно.
Барахлит «щиток».*
Разве красное вино.
Да и то чуток».

С позывным «Дикообраз»
Воин – дроновод –
Молча выпил в этот раз
Водки десять «квот».

Я с досады, что не пью,
Выдавил упрёк:
«Ты почто себя в бою,
Саня, не сберёг?»

Он ответил без обид,
Принял хоть лишка:
«Мне за то, что я убит,
Дали «мужика».**

И меня не назначай,
Слышишь, дурачком!
Просто выпал, невзначай,
«Броник» мне с брачком…»

Темень мир заволокла,
Полночь на часах…

За окном колокола
Плачут в Небесах…

----------------------------------
*«щиток» – щитовидная железа
**«мужик» (воен.) – солдатское название ордена «Мужества»

№ 290

Бабушке Таисе

Дети что-то лепят во дворе,
У отцов – запивка к огурцу.
Солнце редко видно в январе,
Чтобы аж лучами по лицу.

Вроде бы и тускло, и дубак,
А зайдёшь с отличной стороны:
Летом разве радуешься так,
Если солнце чуть светлей луны?

А зимою, кто во что горазд
Подставляем щёки.
                         Может, рай –
Это солнце в наш последний раз?

Выгляни в окно.

Не умирай.

№ 325

на дорожку

Когда, допустим, этот или тот
уйдёт, собравшись наскоро,
заправив
диван промятый, лишние тарелки
и прочее, по мелочи, забрав,
не будет пусто.
Поначалу будет пусто.
Там, где лежало что-то и висело,
внимание к себе не привлекая,
освободится место.
Это место
останется надолго чем-то вроде
бесформенного жирного пятна,
которое не вывести,
но можно
поверх него наклеить по размеру
пейзаж какой-нибудь нейтральный —
ёлки, ёлки, и зимняя дорога на закате,
и не следа…
Рабочая обманка.
Всё устаканится.
Мир, быстро перелитый
в другой сосуд из треснувшего, снова
вернётся в состояние покоя,
на дне стакана/кружки в плотной гуще
ушедшего до времени храня.
Когда настанет время, обнаружишь
нечаянно в своём вокабуляре
чудные речевые обороты,
словечки пришлые –
его «вокабуляр».
Из гущи, переложенной в шкатулку,
он прорастёт в походке или жесте
особенном,
объявится в привычке
на солнце хитро щурить правый глаз.

№ 332

№1

раньше вся Москва была кабацкая,
а сегодня серая, московская
популярней всех была Блаватская,
нынче в тренде разве что Блиновская

всюду рестораны неподъёмные,
некому споить поэта нищего
убегу с холмов в болота стрёмные,
съеду реверсивно по Радищеву

места нет ни прошлому, ни прежнему,
не нужны мне средства такелажные,
чтоб «Аврору» лицезреть мятежную
сяду на «Аврору» двухэтажную

миг – и встретит Парадиза силища
Пётр, ключом открой своё укрытие
рай тут иль не рай, а так, чистилище?
где тут оформляют за распитие?

жизнь моя была не образцовая,
было в ней и мерзкое и блядское
так хотел попасть я на Дворцовую,
только оказался у Финлядского

ангелы пропели мне «усвистывай,
в Эрмитаже пить тебе не велено,
будешь лицезреть ты за грехи свои
днём и ночью бронзового Ленина»

ну и хрен с ним, с Лениным и с площадью,
ад известен подлыми подставами
сделаю я ход коварный лошадью –
стометровку пробегу от статуи

и остановлюсь душе где свойственно,
там, где ни на каплю не ублюдочно,
проведу я вечность с удовольствием
в самой первой в этом мире рюмочной

№ 343

* * *

…Выпал снег. Выхожу на прогулку,
между черных деревьев брожу,
за девической тонкой фигуркой,
как маньяк, с вожделеньем слежу.

Пью в кафе непрожаренный кофе,
и тяну это жизнь, точно жгут.
У небесной трамвайной Голгофы
Паша с Гешкой давно меня ждут.

Что теперь рассуждать, коль дотопал
на конечную станцию… Вот!
Вот он – старый рассохшийся тополь.
Вот – достроенный мной эшафот.

Вот – дымит за спиной крематорий
и над кладбищем души летят.
Есть минуты для счастья, для горя…
Есть и те, что лишь небо коптят.

Так хотелось сыграть в лотерею,
жизнь прожить на крутом вираже…
Я и в Бога походу поверю,
коли не в кого верить уже.

Порох есть, пропадают патроны,
в голове старой басни слова:
выпал снег, точно сыр у вороны,
с ним плутовка была такова…

№ 351

* * *

Крылья-руки, прутья, рейка,
рядом блюдце для питья,
человек – он канарейка
в тёплой клетке бытия.

Скачет с жёрдочки на ветку
и опять домой во тьму,
всё не спится человеку,
всё тревожится ему.

Жизнь короткая у птички,
обрывается на раз,
человек – он вроде спички:
вспыхнул ярко, и погас.

И оставил клеть родную,
и за ангелом с трубой
он летит в страну иную,
ничего не взяв с собой.

Там ему не нужно много,
всё уместится в горсти,
человек – он ради Бога
и последнего «прости».

И когда в остывшем доме,
опустевшем на века,
ничего не слышно, кроме
шелестенья сквозняка –

новых песен не поётся,
тишина стоит в ответ –
всё же что-то остаётся.
Тень какая. Или свет.

№ 352

Забытые

Они висели, они болтались уже два года.
Ветшали, блекли, к земле сползали под небосводом.
Такая участь – о них забыли, с собой не взяли.
Но только им ли, тепло познавшим, познать печали?
Но только им ли, тепло дарившим, об этом помнить?
Она когда-то была нарядней, была объёмней.
А он когда-то на два-три тона темней и ярче.
И был не хуже, чем тот, что, кажется, от Версаче.
…Они висели, они болтались в потоке ветра –
простая кофточка из мохера и шарф из фетра.

№ 366

* * *

Почему-то зимою особенно хочется замуж.
Без него, как без водки остывшие кислые щи.
С этой мыслью себя обнаружишь на кухне, а там уж
Открывай холодильник, доступное счастье ищи.

Вспоминай, что ты замужем, но не в замужестве дело,
Дело в холоде ночи и в тоненькой корочке льда
На стене холодильника, где ты чего-то хотела,
Но того, что хотела, уже не найдешь никогда.

№ 373

Триптих

1
Дожди осенние пойдут…
Да нет, не на*уй.
И эти листья опадут,
И станут прахом.

В окошко видеть, чуть дыша,
Не перестану:
И эти люди, что спешат, –
Землёю станут.

Такой вот, **ядь, парад-алле…
Уж вы, поверьте:
Пойдут другие по земле
Навстречу смерти.

2
Железной поступью война
По нам шагает.
Моя молитва нихрена
Не помогает.

Лежит мальчишечка в траве –
Навеки юный.
Почтенный старец за лавэ
Трындит с трибуны:

Лапшою грузит – «всё тип-топ»,
И прочей нудью.
…А мать солдатская на гроб
Упала грудью.

3
Мы все, когда-нибудь, умрем.
(За мат – не банить!)
Да будет нам поводырем
Любовь и память.

Не сгинут те, которых ждут
В печали строгой.
Дожди осенние пойдут
Своей дорогой.

№ 374

В четыре дня уже темно

В безликих и прокуренных кафе,
Средь грязных городских пятиэтажек,
В холодной и чужой насквозь толпе,
На празднично нелепых распродажах.
В бредовых декорациях витрин,
Где музыка стучится прямо в уши
Средь стеллажей бескрайних паутин,
Где сотни ежедневно бьют баклуши.
На фильмах до нелепости чудных,
Средь пьяных и ободранных прохожих,
Где каждый день – удар судьбы под дых,
А каждый вздох дается слишком сложно.
Когда в четыре дня уже темно
Средь смеха и звенящих голосов
В кафе, в торговых залах, и в кино,
На праздниках, концертах средь басов.
Стараясь заглушить тоску толпой,
Закрыв глаза, кричит со всеми в такт,
Почувствовав себя на миг живой,
Как будто дали свет, и вмиг – антракт,
В искусственности праздничных цветов,
В чужом до дрожи мире из стекла
Слепящих многолюдных городов
Стоит среди людей совсем одна.
Гудки машин, витрины, и кафе,
Концерты, бары, клубы, и кино.
Старалась заглушить себя в толпе,
Но мысли были громче все равно.
Вселенная пугающих картин.
И словно видя мир через окно,
Пыталась докопаться до глубин,
Но как,
Когда в четыре дня уже темно.

№ 391

* * *

Бессонье, во времени выбрив обрыв,
скрывает себя, словно дым в сигаретах.
Корявая кровь да кроватная кривь –
наверное, так отпевают отпетых.

Язык происходит и сходит на нет
(за скобками прочих торжественных шествий)
высвечивать – значит, вычёсывать свет
из тёмной, дремучей, свалявшейся шерсти.

Молчанья ночного бестрепетен трип,
гул нежности свежей – тяжёл и нахрапист,
и выдох логичен, как лёгочный хрип,
как в нервный хорей перешедший анапест.

Не это ли поле ты раньше топтал
и бил зеркала дрожью карты козырной,
пока, проиграв, не испортил портал
и вылетел вон, словно мяч из корзины?

Но, воска желтее и сыпче песка,
забытая память дана имяреку,
чтоб, место для мести себе отыскав,
сорваться с моста в вертикальную реку.

И холод живой ощутив у виска,
в небесную прорубь уйти, как в прореху.

№ 394

Памяти ЦСЛиК*

Зал, который прежде вмещал нас всех,
потемнел, усох, как гнилой орех.
Да и дом-корабль прочно сел на мель.
Абажур в каюте жужжит, как шмель,

и пастелью бледною, восковой
чертит нимб над каждою головой.
За столом поэты сплелись венком,
языком катая словесный ком

ностальгии… Всякий здесь – скарабей.
Айсберг, на «Титанике» дно пробей!
Раздаётся пробки шальной хлопок.
Вижу я, цепляясь за слом эпох,

чудом уцелевшие зеркала
и диван зелёный, где я спала,
не успев на поезд сбежать с Party.
Нынче дверца заперта – не войти,

не увидеть кресла пурпурный шёлк,
мэтра, неофита, который шёл к
мэтру, угрожая, прочесть стихи…
Где сирень плескала в окно духи.

Над Невою мост разевал свой зев.
Поэтесса пьяная, в урну сев,
голосила истово: «Даму бьют!».
Даже в мордобое был свой уют.

Дом, где шли под окнами корабли,
где цветами дикими мы цвели
средь камней, а думалось – средь Камен,
где верлибром девушка-феномен

удобряла местный культурный слой.
Нынче где-то лает болонкой злой.
Только голос тонет на дне реки,
и к проклятьем глухи мы – старики.


* Центр современной литературы и книги

№ 401

У меня увели перчатки

У меня сегодня во сне увели перчатки...
И тебя уведут, а я полюблю другого.
Распласталась зима от Смоленска и до Камчатки,
в плотном сумраке едва узнаваем город.

И мерещится песня, тихая, как молебен,
как унылый бубнёж «во имя отца и сына…»
Я ласкаюсь к тебе, ёрзаю на коленях –
идиот не поймёт посыла.

Ну пойдём танцевать, пить шампанское или кьянти,
потому что субботний вечер – такая сводня.
Осторожно высвобождаешься из объятий:
«Не сегодня, мой друг. Потанцуем, но не сегодня».

Вот и всё, на корню загублен весёлый вечер.
Собиралась полдня, причесывалась, а толку?
На такую херню и подумав ответить нечего.
Как всегда порвалось где тонко.

То ли раны твои растревожились, то ли травмы:
безучастный и скучный, ну кто бы сказал, что с юга?
Что с тобою не так, ты и правда какой-то странный?
Что с тобою не так, заморское чудо-юдо?

Почему ты грустишь, почему не поёшь, не пляшешь?
Большеглазый куклёнок, экзотика – всем на диво.
Мне бы тоже хотелось лежать голышом на пляже,
но сегодня что степь, что пляжи – мне всё едино.

То ли шрамы мои надрываются, то ли язвы –
не обидели вроде бы, в душу не наплевали.
В трёх кварталах отсюда – набережная и Яуза,
а по Яузе мой сон стремительно уплывает.

А по ней проплывает такая большая льдина –
на широкой спине уместила бы нас обоих.
И зачем я к тебе малахольному приходила?
Не танцуешь, и бог с тобою.

№ 405

* * *

Вторые сутки мёртвы батареи,
по чайникам хоронится тепло.
Пустые трубы тянут к небу шеи
да во дворах кольём стоит бельё.

Но я пытаюсь не сказать о снеге,
о скользкой исповедности тропы –
как говорят о падшем человеке:
мол, докатился, если бы, кабы.

Выдалбливаю звуком твёрдость нёба –
Выходит слог, скрипят его шаги:
о том, что мерить глубину сугроба
сподручней высотой своей ноги.

Сбегаю, перестукивая Морзе:
за маршем – марш, на белый шаткий шар.
И чтобы в горле слово не замёрзло,
мне кто-то трижды поправляет шарф.

№ 429

Вольф и Беранже

Грязный Невский залепила вьюга,
весь дрожу и бел, как бланманже,
спорят в Шоколаднице два друга,
дьявол Вольф и демон Беранже.

В нашем городке, где даже скука
скучными затаскана людьми,
Достоевского понять не штука,
тут попробуй Пушкина пойми –

в феврале всеобщего успенья,
в кислой давке метрополитенья,
в озверелом ветра дуновенье,
где любой сто раз обматерит
и Невы державное теченье,
и береговой её гранит.

Всем тут тёмно, тошно или косо.
Хорошо лишь бесам из Давоса:
Два литературных мегабосса
выбрали, какую резать нить.
Достоевский спятит без вопросов,
Пушкина придётся завалить.

№ 434

Сосиски

с ужасного похмелья
с лютого бодуна
по пути в разливайку
почувствовал из окна
детского сада
запах варёных сосисок
да да… да…
так мне и надо
так мне и надо
рюмочка за лисичку
рюмочка блин за зайку
я стоял из вдыхал
сосисочный аромат
у окна детского сада
и похмелье уходило
словно
русский стандарт
и разливной Bud
(3 по 50 и 2 по 0,5)
решили
вернуть мне
силу
а потом я
вернулся домой
пропахший сосисками
и детством
ругнулся матом
лёг спать
накрылся
помнится
с головой
и ноги поджал
так и лежал
ощущая рядом
зловонное
волчье
соседство
и мне снилось
детство

№ 435

* * *

Сидела, клюкой стучала, в бедре – титан.
Резали, шили, а всё равно калека.
Сама на слабые ноги поди-ка встань…
Эти не слышат, бросили человека.

В окне забелённый город, и стынь, и скользь,
всякий ходячий без-тротуарье хает…
Клюка на старом паркете – земная ось,
жизнь на паркете тёплая и плохая.

Стучала. Никто не слышит, ложится снег…
Эти в квартире, но затыкают уши.
Уснуть глубоко и кротко, уйти во сне –
только не спится. Стук всё слабей и глуше,

под снегом сдаются ветки, клонясь к земле…
Вроде любили, вот ещё утром даже.
Любили, но всё проходит. В метельной мгле
страх наползает, бел и многоэтажен.

…

А эти смеялись в кухне и пили чай,
бабке варили суп из куриных ножек,
в уюте своём не ведали, как стучат
зимние люди на предпоследнем ложе.

Задёрнули шторы… Снежная мошкара
слепо летела, билась о стёкла всуе.
В миску прозрачная падала кожура.
«Я на минутку, яблоко отнесу ей».

№ 442

* * *

Как портит петербурженку Москва!
Она перестаёт читать журналы,
не спрашивает продавца, жирна ли
сегодня сельдь, свежа ли пахлава…
Употребляет бранные слова,
неслыханные в Северной столице,
потом очки меняются на линзы –
и прежний шарм уже едва-едва
угадывается, как будто сквозь
свинцовые белила – чудо фрески…
Уже не улыбается по-детски,
утратив почерк, пишет вкривь и вкось…
Как страшно это всё! Мужайся, друг!
Но москвичу полезен Петербург:
там в болтовне не выходить за рамки
намного проще, ибо на ветру –
какая болтовня? Но вот к перу
потянешься – и не понизишь планки,
а кое-кто и выше головы
способен прыгнуть лишь на берегах Невы…

№ 446

Вместо колыбельной

У собачки боли
У кошечки боли
У старого плюшевого медведя боли
У оторванной кукольной головы боли
У робота из конструктора Лего боли
У хаги ваги боли
А у Лёшеньки не боли
У Мишеньки не боли
У Димочки не боли
У Серёженьки проходи
От крестика на груди

А дальше взлётная полоса
А дальше берег причал коса
Туда где нет ничего в связи
И тонут берцы твои в грязи
И что-то щёлкает впереди
Это снаружи или внутри?

Ах как у собачки болит
Ах как у кошечки болит
Ах как у старого плюшевого медведя болит
Ах как у оторванной кукольной головы болит
Ах как у робота из конструктора Лего болит
Ах как у хаги ваги болит
Ах как у Лёшеньки болит
Ах как у Мишеньки болит
Ах как у Димочки болит
Но Дима не чувствует ног
А у тебя ничего уже не болит
Сынок

№ 464

* * *

откроешь книгу: дым да гарь
аптека улица фонарь
и список кораблей

какое милые у нас
тысячелетье в этот раз?
могло б – повеселей

на расстоянии руки –
идут бойцы штыки в штыки
шипит в котле металл

кто верит в силу тот зачтён
ему дарован крепкий сон
и освящён кинжал

иная доля у иных:
от ощущения вины –
забраться в свой магриб

сидеть и распевать псалмы
про миру-мир среди чумы
не громко – а могли б

идёт очередной заход
очередной восход грядёт
и вновь – зубри букварь

какой предложат нам язык?
надеюсь – не звериный рык
не тот что жестью рвёт кадык

– надейся божья тварь

№ 466

Травник

сон-траву окликаю, ответит словарь: прострел.
то не пчелы жужжат, что с утра покидают ульи.
вот еще один рой металлический пролетел.
вот на склоне уснули, чье сердце пробили пули.

бальзамин называется просто разрыв-трава.
он давно заселил отшумевшей войны овраги.
я листаю небо и возношу тропарь.
жить и выжить сегодня нельзя, если нет отваги.

укроти мою скорбь, валерьяна, маун-трава.
боль мою утоли, сны разбиты, а дни обманны.
замолчать, не видеть, не слышать бы, но сперва
лет на сóрок уйти, чтоб дождаться небесной манны?

на краю луговом точит слезы плакун-трава
над нелепыми днями, над жизнью бренчащей бренной.
даже в память уже заросла тропа.
как менору, лиловые свечи днём запалил дербéнник.

выйду к озеру, где одолень-трава,
словно сбитые звезды с утра к берегам прибило.
ты поможешь скрутить беду? подскажи дела и слова,
чтоб не капала наземь кровь, а лишь рябина.

разлетелась, как вирус, засеялась дурь-трава.
белена, что в ходу давно, до времен шекспира.
невозможно от черного белое оторвать.
хоть надеюсь, пока не пытка... dum spiro...

остается свалить туда, где лишь трын-травой
зарослú луга и колышутся как анапест.
слышу: травник брось
                                      чтобы улететь от тревог
и напастей поможет трава каннабис*.